Журнал Январь-Февраль 2013 Ереванское чувство. Этюды о духе места
Ереванское чувство. Этюды о духе места
Часть 2
Спирали Еревана
Я писал эти песни в конце декабря,
Голый, в снегу, при свете полной луны,
Но если ты меня слышишь, наверное, это не зря.
Борис Гребенщиков
Снова пишу о genius loci Еревана и снова раскручивается для меня спираль спиритуальных, особенных ереванских мест. Заново раскрываются старые, появляются новые. И сколько еще ей раскручиваться-сжиматься? Жизнь покажет?
Слово, закручивающееся в спираль. Пространство, раскручивающееся спиралью.
Вообще-то, Ереван линеен. Но он сложнее своего вектора — здесь то и дело случаются лишающие его однозначности завихрения, развилки, средовороты (водо-, сухо-, духовороты): кольцевого бульвара, туфовых завитков капителей, речных бурунчиков, влажных темных блестящих прядей…
Таманян, начертав на городе круг, чуть не дотянул до его сути. Упростил. Простим ему. Обратимся к неевклидовой геометрии.
Улица Пушкина. Заговор Зоравор
Одна из первых запомнившихся мне книжек — «Сказка о Золотой рыбке», такая шикарная «раскладушка» — 3D! Легким движением раскрывался волшебный мир: землянка на берегу моря с корытом и старухой, синие волны с волшебной рыбкой, терем дворянки, палаты вольной царицы… Вырезные фигурки постепенно изнашивались, надрывались на сгибах, и все равно это всегда было немножко чудо… Большее, чем слова.
И вот Пушкин — именем улицы — стал для меня мостиком в Ереван. В мой первый вечер здесь, после чудной загородной поездки (солнце, цветущие деревья, Хор Вирап, Нораванк), оказались на этой улице в маленьком джаз-клубе, отпочковавшемся от соседнего «Малхаса»…
Уже потом нашлись слова Левона Малхасяна: «Жизнь моя — сплошная импровизация, такая же скачкообразная, как джаз. Единственное, в чем я был и остаюсь последовательным — в … организации этого самого “поплавочного состояния”».
Вот и Пушкина: синкопический, рваный, ныряющий во дворы и подвалы поплавочный маршрут. Ереван разворачивается вдоль этой прямой, как книжка-картинка, раскатывается улицей-самобранкой, затягивая сквозь низкие арки-даланы в оставшиеся старые дворы, рассеивая пыльной пустотой не-оставшихся, забрасывая в жерло Северного проспекта, уводя в тающий на глазах дом Африкянов…
А начинается эта улица — центральная поперек — с площади Сахарова: неплохая пара. С Пушкиным на дружеской ноге — уж не тот ли это «русский человек через двести лет», о котором Гоголь мечтал?
Затем — трезвучие перекрестков: legato с Абовяна — спокойный, нормально-городской (лишь один угол взломан высоткой), furioso с СП — косой, скрежещущий, нуворишный (проспект раздавил Пушкина, даже и не заметив), doloroso с Терьяна — трагически-руинный…
Вместо крыши над моим вымечтанным африкянским «салоном» осенью 2012 — синее небо… А на свежей Free Map Еревана от Hyur Service этого дома и вовсе нет — будто и не было. Но в его дворике, слева внизу и справа вверху, две упорные женщины продолжают сопротивляться: стирают в корытах, развешивают что-то детское… Я стоял поодаль, смотрел на них и не знал, что сказал бы, если б затеялся разговор…
Дальше череда витрин, магазинчиков (популярный «Золотой петушок» — царствуй, лежа на боку! — где, как не здесь), салончиков в первых этажах и подвалах… В перспективе царит ротонда Дома композиторов, тут же — «Малхас», за ним некий The Beatles Blackbird в подвале серой многоэтажки… и все, казалось.
Но за типовой аркой справа, вдруг, — церковь Сурб Зоравор Аствацацин — главная внутриквартальная тайна Еревана.
Завернешь в эту подворотню — и ты затянут в воронку Зоравор. Завихрен — погружен — посвящен? — в ее заговор.
Скромная базилика (при чужеземных властях нельзя было больше), рядом — гробница св. апостола Анании (вылечившего от слепоты и крестившего Савла-Павла, того самого) в подвале не очень древней часовни посреди уж вовсе не древних бетонных зданий…
Двор проходной, и ереванские леди любят поставить свечку, пробегая… И то и дело…
Не зная, и не додумаешься зайти. Я знал по карте, сейчас знаю нутром — и все равно это каждый раз чудо. Разворачивается движением души спрятанное, как и должно быть, средосердие Еревана.
Прорыв в пластах — в последнем как бы гламурном, в предпоследнем как бы туфовом, но бетонном, в подлинно-туфовых и иных — в древность этой земли. Темно-оранжевые камни XVII века влекут в дальнейшую глубину. Тут ведь все ждешь этой древности, и все не находишь… И вот, наконец! Но не только древность — себя тут находишь.
Сухое. Коньячное
По Мандельштаму, один из устойчивых московских мотивов — мотив «сухости»: «Такие базары, как Сухаревка, — возможны лишь на материке — на самой сухой земле, как Пекин или Москва; только на сухой срединной земле, к которой привыкли, которую топчут, как мат, которую не с чем сравнить, — возможен этот расплывшийся торг, кроющий матом эту самую землю».
Но уж если московская почва (влажный глинозем на самом деле) виделась поэту такой, какова — ереванская?
Не потому ли здесь, в реальной полупустыне, так важны узкая река, искусственные озера, фонтаны и питьевые струйки — попытки преодоления сухости? Не потому ли так пусто, тревожно, когда они пересохли, спущены, выключены? Не потому ль так остра и быстра здесь слеза?
Летом в ущелье Раздана камней больше воды… Да и с Каскада сейчас «стекает» более камень, чем влага (не как когда-то). Сухость берет свое?
Где самое чувствительное место сухого города? струящееся собственным соком? То, где, по образу Януша Вишневского из «Одиночества в сети», само собою сразу становится «мокренько»? Но пока не решусь спросить или сам не почую, буду искать. Тыкаться носом в горячие камни, сыпучую глину. И, не находя, увлажнять сам.
Так, однажды, холодной ноябрьской ночью, выпил фляжку «Ани» в летней раковине «Москвы», щедро усыпанной сухими, сухими-сухими шелестящими листьями… Не голый, не в снегу — полуодетый, под звездами, по щиколотку в рыжей листве…
И подумалось: не благодаря ли «усилью увлажнения» спасен этот маленький шедевр советского модернизма ереванцами, объединившимися в 2010 г. ради общей идеи? Это ли не пробуждение родника, увлажняющего — пусть на время — базар слишком уж упростившегося города, иссушаемого «раннерыночным» прагматизмом?
Соглашусь с Виктором Ерофеевым: «Красота — увлажнение творения, его праздничный бонус. Красота — это влага души». Мысль может быть суха, дух, genius loci — влажен…
Так что Еревану нужны арени, аштаракский херес, коньяк. Ну или мне в Ереване. Не только для смягчения атмосферы — для ее усложнения. Чтобы ноздри дрожали над тюльпаном-бокалом… А названия сортов не случайно же отсылают к иным армянским «местам силы», духи которых джиннами влетают в город из каждой открытой бутылки… Оставляют ему его «долю ангела». Умащивают, взвинчивают, сдвигают застаивающийся порой в котловине воздух. Ах, Тамар!
Детское, влажное, железнодорожное
А почему они не ходили к реке? Они боялись водоворотов и стреженей, ветра и волн, омутов и глубинных трав. А может быть реки просто не было? Может быть. Но как же она называлась? Река называлась.
Саша Соколов. «Школа для дураков»
Где же река в Ереване? С мостов — заросшее каменное ущелье, воды не видно. Как и многое вроде бы очевидное, ее еще надо найти. Как и железную дорогу…
Но вдруг ты оказываешься в детском парке — и тут они рядом, параллельны, не проплыть, так проехать, тук-тук, плюх-плюх! А не проехать не в сезон, так пройтись по деревянным шпалам — нет лучше аллеи в осеннем городе. Такой симбиоз слоев и путей здесь редок. И не важно, что река узка, а дорога — детская.
«Из-за особенностей рельефа местности вокзал станции «Айреник» разместился прямо над оросительным каналом… Обилие воды сделало пейзаж Ереванской ДЖД весьма необычным. Местами путь детской дороги проходил между двумя бурлящими горными потоками». Как после таких слов с сайта любителей железнодорожного детства не прийти сюда еще, не отыскать уже самому это еще одно спрятанное место ереванского гения? Кратчайший путь — пешком через темный тоннель с внятным светом в конце, нестрашный гулкий Аид… Всего пять минут от горячего центра — и ты в ином, зеленом, тихом, беличьем мире.
В отличие от Конда, Норагюха, мечети, здесь побывали в свое время, наверное, почти все ереванцы, ведомые добрыми взрослыми. В первый день летних каникул, день защиты детей приводила сюда бабушка стриженую девочку в легком платьице, белых носочках… Зачем это было? Возьми меня к реке, положи меня в воду, учи меня искусству быть смирным… Эти слова еще не были спеты, но они же витали в воздухе… Нет?
Прижелезнодорожный парк — место негрозных тайн. Тайна старых вагонов, их многослойной окраски, пурпура под зеленым («завелась кошениль», по Пастернаку?). Тайна чугунных машин, Железного дровосека — там и тут прорастают из листьев его оброненные доспехи… Тайна свежепокрашенного паровоза 1937 года — почему так асимметрична эта сияющая кармином, супрематическая звезда (и не поверил бы, да сам пробовал: она поворачивается прикосновеньем пальца)?
Автобус, раскрашенный, как паровоз,
меня в исчезающий город привез.
Исчезли дома и деревья,
остались асфальт и земля,
решетки ветвей и блики на окнах…
Я нашел тут частичку своего детства — Мелито-Полиса… Где тоже водили в любимый парк…
Детская тайна путешествия, пусть очень краткого — но это нам сейчас так кажется, а им, как и нам тогда — волнительно-бесконечного, мы едем-едем-едем! — и что же там, впереди? Тайна проводника последнего вагона двухвагонного поезда: что, кому сигналит он желтым флажком? Тайна рождаемого из ничего, на твоих глазах движения — за семь гривен, за 300 драм.
Только у свистка машиниста (кассирша называет его иначе: «шофер еще не пришел») нет тайн: он сигналит нам, своим пассажирам: пора!
Все это над узкой искрящейся рекой в густой зелени, и лишь по ходу узнаешь: оказывается, в ней можно поплавать. Между станциями «Айреник» и «Урахутюн» на берегу устроена каменная купель. Так дай мне напиться этой железнодорожной воды…
Вот почему еще не стоило бы трогать — застраивать театром или чем-то другим — начало Главного проспекта: ведь здесь же и устье тоннелей — дороги в ереванскую сказку. Этот путь, я думаю, должен быть максимально открытым.
Красный мост. Разрыв
С чего начинается Ереван? С холма Норагюх у ворот. И с пары коньячных заводиков, нектар чей нам силы дает… Стоящих вроде бы слева и справа от главного въезда в город по мосту Ахтанак (Победы), а на деле — ровно по его оси. Не знаю других столь мощных городских пропилей, такого убедительного градостроительного ансамбля: «Арарат» — мост Победы — «Ной»! Собственно, дальше можно и не въезжать — так и ходить туда-сюда по этому мосту, до упаду…
Но есть еще один, более важный мост — в стороне, где-то справа, внизу, утонувший в забвении среди разросшейся речной зелени…
Это Красный мост (мост Кармир, или Ходжи Плава), самый старый мост города — одна из важнейших точек истории Еревана. Или черточек? Дефис, полустертый ластиком времени.
Здесь проходила дорога в Эчмиадзин — частичка древнего шелкового пути. И долгое время (до строительства моста Победы в 1945) Красный был единственным проезжим городским мостом через реку Зангу (Раздан).
Казалось, ну как он может быть не важен сегодня? Пусть не функционально — символически? В историческом-то городе?
И для кого-то, действительно, важен: чего стоит легенда о круглых «бойницах» в наследующем образ Ереванской крепости здании «Ноя», рассказанная мне сторожем руин бывшего завода точного машиностроения, что еще стоят тут же, на левом берегу? Говорят, эти круглые окна-бойницы были специально оставлены при строительстве, чтобы палить из пушек в захватчиков, которые пойдут с запада, из-за реки, через Красный мост…
Но почему же тогда он так абсолютно покинут, заброшен? Тут ведь можно было б и то, и другое, и третье устроить, экскурсии по городу начинать… И вот — совершенно никому не нужен? НЕ-место общей городской памяти… NO-taskscape. Неужто из-за того, при каких правителях был построен, в какой период сложной ереванской истории?
По этому рваному мосту уже нельзя перейти ереванскую реку времени. Да и подойти к его остаткам практически невозможно — только через единственный частный дворик со стороны Норагюха, на правом берегу, или сползя по пыльно-каменным осыпям левого… ну или через тот бывший завод…
Может, он передал свою силу мосту Победы? И новый мост унаследовал genius loci старого? Так что ж не порадоваться всем вместе удвоению, усилению смыслов места? Но нет, страшноватый вычитательный принцип взаимоисключения ценностей (новое не рядом, а вместо старого) действует тут во всей полноте…
В таких местах Ереван слабеет, становится Елеваном. Ведь только сильный город не вычеркивает из своей истории никакие периоды, не боится ее, сколь сложной бы она ни была. Ну а какой же еще она может быть у 2800-летнего города?
И все же Красному повезло: новая трасса прошла чуть в стороне, иначе только б его и видели… И можно помечтать о возрождении этого моста как места открытия полной истории города, без купюр — моста из настоящего в подлинное прошлое города. Как говорил Хайдеггер, берега возникают лишь тогда, когда поперек потока оказывается перекинут мост.
Матрешка Еревана. Запретный город
Это место необычно для Еревана: инаковость; множественность имен (мечеть Гусейн Али-хана, Гей-Джами, Голубая); непрерывная жизненная история (была тут и чайная-клуб ереванской интеллигенции, был и музейный, но все же живой период); достаточно мощный неармянский текст (Виллари, Мандельштам, Карабчиевский, де Ваал, и уж не знаю, что написано о нем на фарси…).
По словам энтомолога-кошенилеведа Б. С. Кузина, встречавшегося в этом дворике с Мандельштамом, тут «по соседству с самой непривлекательной частью города находился рай». А герой Николая Тихонова вспоминал: «Там в саду настоящая восточная чайхана, где в лунные ночи можно написать продолжение «Персидских мотивов» Есенина, настолько там все пронизано поэтическими ощущениями».
И нынче здесь оазис покоя в самом городском центре, отделенный от шумного Проспекта только тонкой стеклянной дверью. Метафизическое пространство, пустота, наполненная вычитанными и собственными ассоциациями: с кошенилью, Исфаханом, Пекином… Городу нужны подобные полости, контрасты, загадки, кои можно пытаться осмыслить, а можно и так принять — только не отбрасывать, не проходить мимо! Городское дупло — как то дупло Большого Карабахского Платана по дороге на Амарас, где, по словам местных жителей, «сорок коров помещается». Ну а здесь — сорок сороков мыслей. Место слова.
А вокруг наслаивается городская матрешка. Самую маленькую куколку — пустой квадратик бассейна — обнимают дворик и сад. Затем — собственно мечеть, бывшие молельни, кельи, с библиотекой и выставками. Вокруг — шебуршащийся низовой жизнью, пестрый «воротник» двориков-закоулков, самовыросших в этом квартале между застройкой периметра и самой мечетью. Дальше — регулярная обстройка квартала по таманяновскому плану. Потом — город… Так что не только мечеть важна в этом месте-мечети…
Ну а можно и наоборот: мысленно разобрать матрешку, представив правильные, строгие туфовые фасады кварталов, за ними — свободный хаос дворов, каша гаражей, частных домишек, пристроек-времянок… Но дальше — стоп! — корешки тупичков и сарайчиков упираются в глухую красную стену. За этой кромкой — иной мир. Вот потому так ярок контраст города с пустотой двора мечети, освоенной по-другому. И обратного, взаимного прорастания нету. Зато есть сосуществование. А это уже немало в сегодняшнем Ереване.
Правда, для многих обычных ереванцев этот городской секретик, возможно, и вовсе бессмыслен — просто оттого, что они там никогда не были. А для кого-то, знаю, туда и зайти (ровно как в Конд) — проблема. Запретный город? Кто запретил?
Есть и такие, кто воспринимает это место как пространство замороженного конфликта, возможного взрыва, столкновения историй-идеологий. Отторжения от «чужого».
Ну а если отнестись к нему иначе — как к общему для всех пространству Бога, с кем говорим порой из-под купола церкви ли, мечети… но разве не чаще — из-под купола неба?
Мне кажется, каждому ереванскому школьнику стоит хоть раз войти в этот двор и услышать непредвзятый рассказ об общности всех людей, многослойности города и мысли.
Развилка, которой не было: Северный проспект и улица Абовяна
Куда? Многие ереванцы рано или поздно оказываются перед этим вопросом… А встает ли перед ним город? Куда идти Еревану?
Здесь, на развилке Северного проспекта и улицы Абовяна, у ереванского игрека (Y), постоим у остатков старого города, у начала нового? Уж если СП притормозил тут на своем бульдозерном ходу к Площади, нам-то сам Бог велел…
А вариантов немного.
Вкось, по пути СП, заменяя, подменяя, создавая вместо любого старого скороспелое, поспешное новое, отнимая — мимо модных оживленных кафе, полупустых бутиков, пары новых фонтанов, аляповатых часов, яркого низа/темного верха… Унылый мотив «однострунного саза» (К. Зарян) его не по-еревански грубоватой архитектуры сильней мелодий его временных обитателей — мальчика-скрипача, старика-дудукиста…
Или же прямо, по Астафьевской-Абовяна, прибавляя к проверенному временем по чуть-чуть, дополняя, сохраняя самое ценное? К череде старых дверей в домиках под №8 (только вот слева здесь тот псевдостарый Ереван, каким тут многие хотят заменить настоящий старый — нашлепка «черного» фасада на зад северопроспектовской многоэтажки). К одному из моих любимых ереванских домов — двухэтажному №12 с простым желтовато-серым штукатурным фасадом, так похожему на домики русских провинциальных городов… Сводчатая сувенирная галерея в бывшем далане ведет в арт-дворик-кафе — еще один островок сопротивления… И дальше — к другим любимым местам — магазинчику аштаракского винзавода, уютной площади Азнавура с советски-зодиакальным фонтаном (позднему СССР все равно — 15 сестер-республик или 12 Знаков?), вихрю летнего зала «Москвы», жемчужинке Катогике, умаляемой, но не умаленной новостройкой вокруг, широким «зеленым» тротуарам, Плани Глуху с нелюбимой пустотой вместо «Кукурузы» и любимой гранитной девушкой-под-светильником, трогательно украшенной водилами маршруток сережкой, кулончиком, поддельной застежкой от Hugo Boss…
И оба этих пути по-прежнему ведут в Конд и подобные ему оазисы подлинного старого города: ломать или сберегать, обновляя.
Да ведь и все описанные мной локусы ереванского гения места, по сути, — развилки для города — точки выбора будущего пути. Что станет с этими местами, со связанными с ними людьми? Окажутся ли они «узлами сборки» городского сообщества или постепенно сойдут на нет, превратятся в копии копий по типу множащихся «Таверн Африкянов»? Кто выбирает — чаще за горожан — их судьбу? И почему бы самим ереванцам, наконец, не поучаствовать в выборе?
